Москва. Начало третьего тысячелетия. Во всём мире тихие подземные толчки приближающегося хаоса. Но в трёхкомнатной квартире по Мичуринскому проспекту своя жизнь, свои тараканы. Впрочем, как везде. Живёт здесь семейство Чумрановых, довольно своеобразное. Всего три человека, можно сказать иначе: два отца и два сына. По-лучшему говоря: дедуля, его сын и его внук от этого сына. Деду Геннадию Петровичу уже за семьдесят пять, и всю жизнь он занимался переводами с малоизвестных или практически неизвестных языков, хотя не гнушался он и английским, в основном переводы древних романов века эдак XVII–XVIII.

Сынок его, Антон Геннадьевич, ему уже под пятьдесят, учёный, профессор, специалист по тёмным местам советской психологии. После перестройки, однако, ловко переключился на психоанализ и лечил этим анализом сынов и дочерей человеческих, заблудившихся в глубинах своих душ. Принимая их у себя, имел, таким образом, свою практику, которая поддерживала его жизнь. Жена его померла, по легендам, не выдержала перестройки. Но профессор был человек полуверующий и потому ничем необычным не смущался. Года через три приобрёл другую подругу, из своих клиентов по психоанализу, но не женился на ней по правилам, а держал чуть в стороне, словно собаку. Постоянно жила она в другом месте. Сын же психоаналитика от первого брака, двадцатипятилетний Валера, вечный студент, вообще ничего не делал и делать не хотел. И даже на присутствие мачехи, пусть временное, тоже никак особенно не реагировал, но звал её Ленкой, хотя она была старше его на десять лет. Он и мать бы свою родную называл в таком роде, если б она была жива, а не померла так рано. Мёртвых Валера вообще никак не называл и недолюбливал их. Таким образом, в этой семье проживали двое пап и двое сыновей, но всего три человека. Мачеху мы не считаем.

Стоял неопределённый осенний денёк. Валера лежал на диване и от нечего делать перечитывал свои записи о недавно прошедших днях. Любил он иногда баловаться, пописывая всякое. Впрочем, даты Валерий нередко путал (по простоте душевной и недоверию к любым календарям, считая их надуманными). Итак.

«2 марта. Сегодня опять скандал. Прародитель мой, дед Гена, выполз из своей комнатки к завтраку с опозданием, взлохмаченный, словно марихуаны наелся. Родитель мой сразу на него:

— Пап, ты опять за своё?

Дед глаза выпучил и говорит:

— А что?

Родитель ему:

— Ты что, сдурел совсем? Опомнись! Ты что нищим прикидываешься, барахло надеваешь и милостыню просишь? Тебя опять засекли!

— Ну, засекли так и засекли! Я извиняться не буду.

И дед так и сел за завтрак. Я ржу, половина колбасы на пол изо рта выпала. Папаша мой покраснел, побагровел даже и орёт что-то подобное, упирая на то, что, мол, дед всю жизнь был богат и сейчас у него на сберкнижке… И пошло… Дед так цинично, громко сказал:

— Внучек, не хохочи! Меня обрызгаешь… Вы же знаете, сколько раз ещё мне твердить, что нищим я прикидываюсь, чтоб проверить милосердие народа, сострадание его. Это моя социальная проверка…

Родитель чуть не плачет:

— Тебя, пап, в сумасшедший дом пора. Ты постарел и одурел… Нас позоришь.

А дед ему:

— А ты, сынок, не перечь. Я, если милостыню соберу, тут же отдаю её другим… И ещё добавляю. Я неоплатоников переводил, не то что ты.

Дед Гена так и сказал: „неоплатоников“. Кто такие — одни черти знают, наверное, хотя они меня в детстве и заставили изучить английский и французский, но с меня хватит всяких эксцессов.

Дед поел-поел и вышел, сказав:

— Пойду переодеваться. На окраину поеду. Там народ сердобольный.

Папаня ему:

— Сейчас никто не подаёт, потому что знают: это мафия. Смотри, папаня, пропадёшь — я всё, с сегодняшнего дня меры приму.

Дед ушёл. Я развалился в кресле и говорю отцу по-хорошему:

— Пап, да оставь ты его, мать твою, пусть шляется… Дед всё время в меду жил, ну хочется ему на старости лет для кайфа нищим побыть…

Папуля на меня совсем разорался, чуть в морду не двинул, орёт, что это, мол, опасно. Позор — чёрт с ним, но опасно для деда, а у него, у отца-де, сил нет своего папашу держать насильно. Я ржу. Кричит:

— Тебе, гадёныш, всё по фигу…

Мне, конечно, всё по фигу, папаня прав, но я всё же человек. Я папаше и ответил, что мне за себя всё по фигу, а деда я иногда жалею, у него ум стал не натуральный, но он же, говорю, редко побирается, справку, что он учёный, с собой носит, дескать, я людей проверяю… Социальное исследование веду… Ему, говорю, хоть скоро и восемьдесят, он и в девяносто такой же лихой будет.

Мой немного успокоился, мне несёт, что, мол, у него сердце слабое, ему беречься надо. И у тебя, говорит, сердце слабое. А мне по фигу, что у меня сердце слабое. Всё равно буду жить, как хочу».

На этих словах Валера прекратил чтение. И тут же (почему именно тут же?) раздался стук в дверь и вошёл папаша Валеры, Антон Геннадьевич. Он присел на диван и строго сказал:

— Валера, хочу серьёзно поговорить с тобой. Когда это кончится?

— Что кончится, папань? Всё и так без нас кончится. Чего ты хочешь?

— Я хочу твоего блага.

Валера захохотал.

— Не хохочи. Ты ржёшь по любому поводу. Ты, конечно, живёшь, как хочешь, но этим ты губишь себя.

Валера осилил смех свой и улыбнулся.

— Чем же я себя гублю? Я не пью как лошадь, как многие. Прикладываюсь, но мне по фигу пьянство. Да, покуриваю, порой дурманюсь, но понемножку. Я ни во что не втягиваюсь, а так мне и кайф, по большому счёту, по фигу. Пользуюсь, но легко…

— Ладно. Допустим. Но тебе всё безразлично. Твоя жизнь, работа, учёба, карьера, наконец… Мы с дедом твоим обучили тебя языкам, протолкнули в институт иностранных языков, отмазали тебя от армии — и вот твоя благодарность. Ты не хочешь оканчивать институт, не хочешь работать, хотя мы могли бы тебя прилично устроить. Все сейчас суетятся, а ты… Наше терпение кончается. Дед твой завёл молодую девку, тратит на неё, как на чёрта. Лена моя потеряла работу опять же… Но ты, извини, даже членом своим пошевелить не хочешь, не то что руками.

Валера опять заржал.

— Молодец, папаня! Хвалю за сравнение. Но с членом у меня всё в порядке. Правда, бабьё быстро надоедает…

— У тебя всё так. Работать надо, деньги нужны, чёрт побери. Презренный металл овладел всем миром. Социалисты в заднице оказались.

— А мне плевать. Хотя вы все в заднице у павиана оказались — социалисты, буржуи и все вместе взятые. Человечья для вас слишком комфортна, я думаю, не заслужили.

— Как ты смеешь так говорить?! — Антон Геннадьевич окончательно разозлился и забегал по комнате. — Бугай здоровенный! Люди страдают, а ты… На что ты, в конце концов, намерен жить?! Нас с отцом ты скоро высосешь… Что жрать будешь?

— Плевать. Мне много не надо. Мне и так хорошо. Родина-мать прокормит.

— Не то время сейчас! — взвизгнул Антон Геннадьевич разгорячённо. — Сейчас нам только Бог может помочь!.. Кстати, у меня как-то выпало из ума, а как ты относишься к вере?

Валера опять хохотнул.

— Да по фигу. Не верю я ни в веру, ни в неверие. Все морочат голову, и верующие, и неверующие. Все дураки.

— Вот умный нашёлся, — Антон Геннадьевич вдруг присмирел, видимо, от того, что разговор пошёл о религии, тихо снова присел на диван и вдруг торжественно, даже таинственно произнёс:

— А собственная смерть тебе что, тоже по фигу?

Валера опять заржал. Вот этого Антон Геннадьевич, при всех своих сомнениях относительно веры, не ожидал. Валера проговорил сквозь смех:

— Тоже мне, напугал. Мы каждый вечер умираем, засыпаем то есть, без всякого чувства, что мы живём. Ну и заснём не на ночь, а навсегда. Что особенного? Тоже мне, гомосексуализм, всё прилично.

Неуместное упоминание о гомосексуализме чуть было не вывело Антона Геннадьевича из себя. Он крякнул, но неожиданно спросил:

— А вдруг продолжится?

— А мне по фигу. Ну, продолжится хоть где, хоть в другом мире, в каком-никаком, мне плевать. Я не возражаю, пусть опять пыхтит жизнь там иная какая-нибудь. Не на этом же маразме всё сошлось.

— Что тебе всё в жизни не нравится?! Кошмар! И это мой сын!

— Да всё мне нравится, отец, — наконец умиротворённо ответил Валера. — Только мне по фигу, нравится мне или нет. Но я не возражаю. Я тут одну тёлку за час с лишним четыре раза трахнул. Говорят, только львы так могут.

— Поздравляю. Но львы могут гораздо больше. Не нам с ними равняться… А если говорить серьёзно, Валерий, по-человечески, то у меня к тебе просьба большая.

— Могу.

— Поприсутствуй, пожалуйста, на моих сеансах психоанализа. Ты человек неглупый, может, втянешься, хотя бы с полубезразличием. Я, сынок, твоё мировоззрение не хочу и не могу менять. Бог создал человека со свободной волей. Но, может, ты потянешь это дело. Вдруг! Я тебя обучу психоанализу, дело это хлебное…

— Ладно, ладно, посмотрю. Для смеха.

Антон Геннадьевич направился к выходу из комнаты, неожиданно обернулся и сказал:

— А я тебя, сынок, зачал не как лев, а как человек, лицом к лицу с твоей матерью, без всяких извращённых позиций, как положено, благородно… Эх вы, третье тысячелетие…

И Антон Геннадьевич вышел. На этом беседа отца с сыном закончилась. Но на следующий день страсти не притихли. Правда, утром пришла Елена Викторовна, мачеха. Но, услышав, что её Антон и его сын чего-то спорят, не евши, не умывшись, сунулась к ним и заявила, что уходит в кухню готовить обед. Между тем спор между отцом и сыном продолжался, но почти в дружеском духе. Валера наконец спросил у отца, что это за «девка» появилась у деда.

— Ты ничего не знаешь, — слегка возбудился Антон Геннадьевич. — Шляешься по ночам неведомо где, а Ниночка уже у нас была, мы познакомились…

— Ничего себе. Мне по фигу, но только этого не хватало.

— Не смей так говорить о моём отце. Он тоже имеет право на личную жизнь, хоть и глубоко стар.

— Где же он эту Ниночку подцепил?

— Там, когда милостыню просил. Подошла очень интеллигентная женщина, лет около сорока, прямо какая-то неестественно добрая, словно с дореволюционных времён по своей душе, и подала ему не монетку, а пятьсот рублей. Видно было, что сама-то скромная, не денежная, а такую сумму вручила незнакомому старичку. Дед твой ошалел, и разговорились, мол, что и как. Кончилось тем, что дед пригласил её в ресторан. Там и развернулись душевно…

— Классно! — захохотал Валера. — За это всё деду прощу, надоедал он мне последнее время.

— Прекрати!

— И что?

— Любовь пошла. Ниночка давно развелась, одинока, имеет свою квартирку и где-то преподаёт… Ты не замечал даже, что отец мой не ночует у нас частенько…

В этот момент из коридора в комнату внука ворвался разъярённый дед.

— Он вообще всё, что вокруг, не замечает! — закричал Геннадий Петрович, слегка трясясь. — Он не замечает даже, что сегодня сорок дней с ухода на тот свет его двоюродной бабушки, моей любимой сестры… Ему на всё плевать!

Валера смутился.

— Да я вроде помню, дедуль, сегодня сороковой или пятидесятый день, что ли?

— Хам! Ты хоть понимаешь, что произошло?! Она у-мер-ла! — чуть не взвыл дедушка. — Ты понимаешь, что это слово значит и какие последствия?! Да или нет? Ты как к смерти относишься?

— Да никак, — сказал Валера и заржал.

Дедушка Геннадий Петрович онемел. Онемел и его сын Антон. Он же и первый заговорил:

— Кошмар! У моего сына нет ничего святого!

— А что, сказано прикольно, — вдруг возразил дед. — Надо сказать, Валера, что, если вдуматься, очень смелая и даже глубокая мысль. Обязательно расскажу Ниночке об этой концепции…

И Геннадий Петрович вышел.

— Довёл деда, — покачал головой Антон. — Он даже вашим языком заговорил, прикольно, мол. Доведёшь, он ещё свою божественную Ниночку будет гёрлфрендом называть… Прости Господи, слово-то какое омерзительное, как ползучая оккупация…

— Я таких слов не употребляю. А «прикол» — это хорошее русское слово. Деда я теперь уважаю, герой он, по существу.

— Ладно, пойдём на кухню, хоть в чём-то поможешь мачехе.

— Так и быть. Ленке помогу, она баба океистая.

— Опять за своё!

— Почему? Это слово — неологизм, такого слова в английском языке нет. Считай, оно наше.

— Во Франции использование английских слов, тем более на телевидении, запрещено… И показ нефранцузских фильмов ограничен. Вот так надо любить свой язык и свою культуру, иначе погибель…

— Да ладно… Разберёмся…

…За обедом Ленка, дама весьма учёная, очень активно поддержала идею присутствия Валеры на психоаналитических сеансах.

— Валерий, — строго сказала она. — Мы все желаем тебе счастья. А без понимания того, что такое сумасшествие, полное безумие или даже идиотизм, в современном мире не проживёшь. Это же тебе на пользу пойдёт. Выработается реалистичный взгляд на современных людей, и тебе будет легко в любой точке земного шара, куда бы тебя ни занесла судьба…

Валера, однако, возразил:

— Да по фигу мне весь этот земной шар. Да провались он, хоть бы квадратом стал поскорей… Но отцу я дал слово, что буду присутствовать и даже вникать. А то он меня последнее время только паразитом и называет. А я между тем подрабатываю, всё-таки не просто так…

И, быстро откушавши первое и второе, Валера убежал ловить кайф. Елена Викторовна посмотрела почему-то в окно и заметила:

— Антон, ты всё-таки не переборщи со своим фрейдизмом на этих сеансах, а то получится, что сынок мечтал переспать с матерью, дочка отдаётся папаше и тому подобный бред — главное в жизни…

Антон обиделся.

— Должен возразить, современный психоанализ далеко ушёл от фрейдизма с его дешёвкой… Это уже не фрейдизм, а сложное исследование личности во всех её параметрах, не только в сексуальном. Главное там другое…

В дверь позвонили, и вошла Ниночка. Дед бросился ей навстречу и усадил за стол. Антон смутился, но не подал виду. Елене Викторовне Ниночка не очень понравилась. «Слишком уж возвышенная какая-то, не по времени нашему и не по летам её, подумала она, пора бы ей привыкнуть к тому, что эта жизнь — абсурд. Нина, она действительно влюблена в деда, чует моё женское сердце. Ну что ж, очередной абсурд, и только…»

…Психоаналитическое облучение началось на следующее утро и продолжалось несколько дней подряд, по два-три сеанса в день. Договорились, что Валера будет присутствовать хотя бы на одном сеансе в день.

— В конце концов, «облучение» рентгеном психоанализа будет происходить в нашей квартире, — подбадривал отец сыночка. — В домашней обстановке, тебе меньше напряга. Я скажу, что ты мой ученик, — убеждал Антон своего пофигиста, — но от тебя ничего не требуется — сиди в углу и молчи, вникай только.

И Валера стал вникать. Первым в его опыте был человек, считавший, что он на самом деле слон. Дело было так. Только Валера присел в углу, как вошёл старичок, представившийся Журжаевым Николай Николаевичем. Антон встретил его с большой любезностью, но успел подмигнуть сыну. Антон так распорядился, что Валера должен был присутствовать только на сеансах с новыми пациентами, чтобы было понятнее. Старичок скромно сел в кресло и начал:

— У меня очень сложная проблема, господин психоаналитик…

— Не стесняйтесь, выкладывайте всё как есть. У нас приветствуются самые гнусные, омерзительные пороки, и они встречают сочувствие и понимание только у нас…

Старичок вылупил глаза.

— Я не понимаю, о чём вы говорите. Какие сейчас могут быть пороки? У нас, как и у всех, сейчас свобода, и такие понятия, как порок или совесть вообще отсутствуют или, по крайней мере, должны отсутствовать. Есть проблема, а не порок. Вы в каком веке живёте? Сейчас третье тысячелетие, XXI век, а не XIX, не эпоха Толстого или Чехова. Я старичок, старше вас, но я всем существом своим влез в XXI век. Неужели вы так старомодны, не прогрессивны?

Антон покраснел.

— Знаете, от вашей не в меру активной речи попахивает провокацией. Не все люди на земле в XXI веке так отвратительны, как вам кажется. Я знаю много, мягко говоря, прекрасных, добрых людей и в то же время простых, обычных, включая молодых… Если вы думаете, что я старомоден, можете идти, с меня идиотов хватает, но с вас я всё-таки удержу часть моего гонорара, потому что я потратил на вас время. Вот видите, с вами я отнюдь не старомоден…

Старичок вдруг испугался.

— Не надо. У вас хорошие рекомендации. Меня только смущает молодой человек…

— Я же вам объяснял по телефону, что будет мой ученик, моё второе Я. Всё, что здесь говорится, не выходит в мир. Рассказывайте о проблеме, и подробно.

— Хорошо, хорошо. Видите ли, во мне растёт искреннее убеждение, что я слон. Я имею в виду животное, слон.

— Это круто, особенно в вашем возрасте, — ободрил его Антон. — Подробней.

— Дело в том, что последние три-четыре года меня настойчиво, постоянно преследуют сновидения, в которых я являюсь не человеком, а слоном.

— Углублённей.

— Углублённей то, что я вижу во сне себя, но в виде слона. Не просто в виде, а что я и есть слон, со всеми последствиями. А уже год я вообще никогда не вижу себя во сне как человека, только слоном…

— Интересно.

— Я не сумасшедший, доктор, но такое сильно действует на нервы. Я уже невольно, когда наяву, начинаю подозревать, что со мной что-то не то, я начинаю бояться, что рано или поздно приобрету качества слона и так далее, того и гляди изменюсь физически. Это, конечно, нервы, но всё-таки…

— Достаточно. Всё ясно. Подробное жизнеописание, включая мечты.

Старичок описал. Говорил почти час. Антон коечто записывал. Магнитофон не включал — некорректно.

— Николай Николаевич, — наконец обратился Антон к пациенту, — теперь детально опишите все ваши переживания, начиная с детских, связанные с животными, особенно со слонами. Вы вообще слонов когда-либо видели?

— Что ж вы думаете, я их только на картинках рассматривал? Обижаете.

— Молодцом. Опишите всё.

Николай Николаевич описал, а Антон всё это на бумаге изложил, но по-своему. Вдруг он резко, как всё равно прокурор, стал задавать вопросы старичку.

— Вы видели когда-нибудь совокупление слонов? Да или нет?

— Да.

— Во сне или наяву?

— И так, и так.

— Что вы чувствовали, когда наяву?

— Ужас.

— Что вы чувствовали, когда во сне?

— Блаженство.

— Сексуальное? Оргазм был?

— Всегда, но с ужасом.

— Чувствовали ли вы себя когда-либо обиженным слоном?

— Нет.

— А что вы чувствовали?

— Загадочность слонов как таковых.

— Вы были в Индии?

— Да.

— Видели там слонов?

— Конечно.

— Загадочность самой Индии и загадочность слонов в ней как-то связаны в вашем уме?

— Конечно.

— Вы практикуете медитацию или другие практики?

— Нет.

— Что вы думаете о Боге?

— Ничего.

— Любили ли вы своего отца?

— Я его почти не знал. Погиб на войне. Я же говорил об этом.

— Вы же знали его с раннего детства. Как с этим?

— Любил, но не помню.

— Сексуальные связи с животными были? Да или нет?

— Нет.

— Ваши мечты о самом себе. Пределы вашего самоутверждения. Вопрос первый: было ли желание быть бессмертным? Что вы можете сказать о бессмертии?

— Ничего об этом даже в голову не приходило. Тварь — она и есть тварь. Сгнием, господин психоаналитик.

— Каков пик ваших мечтаний о себе, начиная с детства? Кем вы себя воображали когда-нибудь: пророком, царём, великим писателем, полководцем, Наполеоном или Ворошиловым?

Старичок даже испугался.

— Да что вы меня за сумасшедшего принимаете, в конце концов? Ничего такого я о себе не воображал! Я имею тенденцию стать слоном, а не Наполеоном или Ворошиловым! Вы меня с кем-то спутали.

— Это наука. Вы должны отвечать на самые странные вопросы, ибо через них открыта истина, какой бы странной она ни была…

Антон задал ещё несколько вопросов, от которых старичок мелко подрагивал, а потом предложил ему уйти.

— Как? — изумился старичок.

— Я разберусь в материале, изучу его до глубин и вызову вас. Ваш случай сложноват для ординарного ума. Не пугайтесь только.

Старичок, тем не менее, испуганно вскочил, словно его подменили, и вышел. Тогда психоаналитик обернулся к сыну.

— Ну, батя, ты даёшь, — отреагировал Валера, слегка похохатывая. — Впрочем, я ничего не понял. Но еле сдерживался, чтоб не хохотнуть. Ну и театр! Он что, псих или артист?

— Ни тот, ни другой.

— А что же?

— Подойди-ка к моему столу… Видишь записи? Я в них разберусь. Но, по первому впечатлению, у него провал, потеря личности, внутренней личности, которая у него больше, чем он сам. Она ушла вглубь, но дает сигнал тоски. Сам старик потерял отождествление с собственной тайной личностью, и она не может себя выразить. Потому её потеря выражена символикой слона, ибо слон — особое существо, непростое.

— Папань, я ничего не понял, — ответил Валера. — По мне, он просто псих. Да он же признался, что любит слонов сексуально! Это же немыслимо! Его надо в зоопарк или в психушку… Но мне где-то он нравится. По крайней мере, нестандартен. Лучше уж любить слонов, чем смотреть телевизор.

Антон Геннадьевич вздохнул:

— Здесь всё гораздо сложнее. Не будь примитивом. Тут подмена личности, связанная с её потерей. Таких людей сейчас много по всему миру. Я знаю, я ездил… Только бродят они в цивилизованных масках, скрывающих абсолютную пустоту. Наш-то какой-то игривый, ни на кого не похож, хоть и потерял себя… Ох, беда, беда…

— И ты можешь лечить такое?

— Зависит от ситуации. Разные случаи бывают. Человек, он очень широк, даже когда пал. Этому Достоевский нас учил. Не роботы мы.

Дни понеслись с ускоряющейся быстротой. Валера отплёвывался, но ходил. Стал уважать отца за непонятность. Ибо плохо усваивал его путаные объяснения. И дни понеслись развесёлые. Случаи были один диковиннее другого. Валера даже цепенел от удивления. Дружба с крокодилом, периодические совокупления в сновидениях со змеями особо уж не волновали его, Валеру, скорее тошнило от таких дерзновений. Упекли его две истории.

В кабинет вошёл человек лет тридцати, это был он, Банников Вадим. Валера заметил, что отец сразу насторожился. То ли походка Вадика была нелепая, то ли глаза блестели шиворот-навыворот, совсем не по-нашему, то ли ещё что — Валера не ощущал, что же именно разнервировало отца.

— Зеркало со стены уберите, — мрачно сказал незнакомец.

— А что?

— А то, что я с ума сойду, если себя там увижу.

— Откуда такая неприязнь? — осведомился Антон Геннадьевич.

— А я, когда смотрю на себя в зеркало, вижу, что это вовсе не я.

— И что же вы видите, носорога?

Банников побагровел.

— Доктор, а шутите! Я не слепой, я вижу себя, точное отражение, но внутренне я чувствую, что это не я, а совершенно чужой, ненужный мне человек в моём облике. Неужели такие простые явления непонятны, а ещё психоаналитик…

И Банников злобно пнул ножку стола своей ногой.

Валера заметил, что отец побелел, но вдруг чихнул и смирился.

— То-то, — неожиданно заявил Банников, а потом, плюнув на пол, заорал:

— Мне страшно от этого! Страшно! Это же немыслимо — видеть себя, не двойника, а своё отражение, и знать, что это не я!

Банников опять пнул стол.

— Мне на плаху голову положить легче, чем видеть такое! Кто же я вообще такой? Расщеплённый идиот, что ли? Кто это всё создал?!

— Милейший, — собрался с духом Антон. — Ваша проблема, по существу, философская, метафизическая… И не ломайте стол… Кто мы в своей глубине, ещё никто не определил!

— Философская! Что ты мне голову дуришь, доктор! У меня и так две головы, одна здесь, другая в зеркале!

— Не хамите, наконец!

— Доктор, я не хамлю, а лаю, лаю на своё отражение в зеркале, потому что там чужой. Становлюсь на четвереньки и лаю, каждый день и вечер… Вот в чём фишка! И собачонка моя тявкает на моё отражение, потому что чувствует, сучка, что там не я, а чужой… Помогите, доктор, помогите, я лаю, мне конец пришел, — не заорал, а просто заревел пациент.

Пришлось вмешаться Валере, даже дед прискочил. Антон вызвал скорую психиатрическую помощь, и Банникова увезли.

— Видишь ли, если б он не лаял, всё было бы хорошо, — объяснял отец сыну эту ситуацию за вечерним чаем. — А ведь случай-то интересный, глобальный — ему нет аналогов в науке. Это очень редко бывает. Я бы с удовольствием покопался, но больно пациент страшен.

Второй случай оказался не таким шумным, а наоборот, сумрачным, печальным. Пришёл пациент, Алик его звали, убегавший от покойников. Как где-нибудь по случаю увидит покойника, в гробу, на столе, на улице в движении или в покое, у вырытой могилы, — реакция у него одна: бежать. Бежать, сам не зная куда, сломя голову, как будто покойник может его укусить, выскочив из гроба, а то и из могилы. Алик этот прямо плакался на свою судьбу. Конфузы бредовые получаются. Родной дядька помер, не прийти на похороны нельзя. Собрал всю волю, пошёл, сначала было ничего, а как ко лбу покойника подошёл, нагнулся, чтобы поцеловать, да как взвизгнул, заорал и, расталкивая толпу, матерясь, волком выскочил куда-то наружу. После этого жена сбежала, сочла сумасшедшим и трусом поганым.

— Умоляю, спасите! — кричал Алик прямо в лицо психоаналитика нашего. — Не придурок я, не скотина, какая-то сила безмерного ужаса во мне просыпается при виде их! — И Алик, молодой человек, вроде в силе, пугливо обернулся. — Ничего не могу с собой сделать! Спасите! Озолочу, если спасёте от них!

Антон бросил на него молниеносный оценивающий взгляд: «Нет, такой не озолотит, куда ему… Бедноват». И сказал:

— Алик, вы орёте, как человек, сбежавший из морга, в котором его приняли за труп. Придите в себя, в понедельник я жду вас в три часа. А сейчас — срочно домой, отдыхать. Денег с вас за этот визит я не возьму.

Алик внезапно покорился и ушёл. Валера подошёл к отцу.

— Ты точно подбираешь мне типов, один сумасшедшее другого. Как их можно лечить?

— Алика легче. Наверняка в детстве слишком плотное знакомство со смертью, душевная травма на всю жизнь. Всё это, конечно, на фоне глубоко психопатической личности.

— Не люблю я всё это, папуля. Я человек светлый.

— Вот завтра увидишь светлую личность.

…И появилась она, Дина Колесова, именно на следующий день. Простовато-красивое существо лет двадцати четырёх. Валера сразу просёк её женственность, стихию её форм.

— Но если она загнёт, что мечтает переспать, к примеру, с чёртом или с крокодилом, — с меня хватит. Встану и уйду.

Но девушка одним своим присутствием всех как бы очаровала. От неё веяло лёгкостью. И проблема у неё оказалась простенькой — она боялась использовать лифт. Жила на девятом этаже, и приходилось тащиться туда по лестнице. Иногда входила в лифт, но выходила оттуда мокрая, в поту, и голос дрожал, словно она шла на гильотину. Жила она одна, в однокомнатной квартирке. Антон Геннадьевич даже вздохнул с облегчением и стал работать с ней, но как-то заумно для проблемы лифта. Спросил даже, какие части тела у нее дрожали больше, чем другие, когда находилась там. Дина отвечала внятно и логично. А потом попросилась в туалет. Когда она вышла, Валера подскочил к папе.

— Пап, да тут всё просто, чего ты умничаешь? Мне она нравится. Я её быстро вылечу. Трахну её в лифте как следует, и, небось, потом сама будет кататься туда-сюда, как оголтелая.

Антон Геннадьевич хохотнул, но, в принципе, не возражал. «Слава Богу, интерес у него проснулся к кому-то», — подумал он.

Сказано — сделано. Дина Колесова ушла с психоанализа не одна, а с Валерой.

— Я приду только завтра, — шепнул Валера отцу.

А назавтра в квартиру Антона Геннадьевича позвонили и сказали ему, что его сын лежит в больнице с проломом черепа. Получив адрес, Чумранов, как безумный, помчался к сыну. Оказалось, что перепутали. Валера действительно лежал в общей палате с забинтованной головой, но никакого пролома черепа не было и в помине, а просто довольно терпимое повреждение черепной коробки. Валера чувствовал себя респектабельно и сразу заговорил с отцом, причём громко, на всю палату.

— Понимаешь, эту суку я трахнул, конечно, в лифте. Она была на седьмом небе. Привела домой. Стала целовать, плакать от счастья. Говорила, что никогда таких сильных ощущений ни с кем не испытывала. Покушали. А потом она, сука, тихонько подошла ко мне сзади и как бабахнет бутылкой по голове! А потом как будто зарычала и спряталась от меня в клозете.

Антон слушал, выпучив глаза.

— Ну, я что, башка в крови, но на ногах держусь, вызвал «Скорую». Не ломиться же мне за этой в клозет, чтоб мстить… «Скорая» приехала, вызвали милицию, её забрали, а меня — сюда. Вот и весь любовный роман.

— Она сумасшедшая, — пролепетал Антон, побледнев.

— В том-то и дело, что мы с тобой ошиблись. В основном ты меня подвёл. Всё говорил «ерунда», «типичная клаустрофобия». Какая там клаустрофобия, она ненормальная совсем. Когда её взяли из клозета, она только улыбалась и чуть ли не запела, а глаза блуждали, как на луне. А мне говорит: «Жаль, что я тебя, дорогой, не задушила». Диагноз надо правильно ставить, папуль.

Антон Геннадьевич только охал. Больные в палате мрачно молчали.

— Ладно, — проговорил Валера. — Врачи сказали, что через два дня меня выпишут. Успокойся.

В этот же день Антон Геннадьевич дозвонился и узнал, где Дина. Оказалось, она в психушке, исследуют на предмет диагноза. Обещают, что диагноз будет нестандартный, с вывихом.

А перед самым возвращением Валеры домой дедуля Геннадий Петрович расписался со своей молодой Ниночкой.