Вадим Листов жил в огромном многоэтажном здании на окраине Москвы, но на двенадцатом этаже, в маленькой однокомнатной квартирке, один. Жил он чем Бог пошлёт, а точнее, полубогатые родственники. Любимым его занятием было спать. Спал он и днём, и ночью, и по утрам. Его полуневеста-полулюбовница Ниночка Лепетова допытывалась с отчаянием: мол, какие сны он видит? Но Вадимушка отвечал однозначно:

— Только тебя и вижу. И луну. С меня хватит.

Несмотря на цветущую молодость (было ему лет двадцать пять), казался он диким в обращении, но осторожным по отношению к миру.

— Ну его, мир-то, — говорил он не раз Ниночке за чашкой кефира. — Добра от него не жди. Не туда мы попали, Нинок.

Ниночка обычно соглашалась: мол, не на той планете. Хотя о нашей планете она имела смутное представление. Ей нравился Вадимушка за душевность, простоту и дикость нравов (в квартире его действительно было дико) и за сны. Ниночка и сама была бы не прочь провести жизнь во снах, если бы не её относительная весёлость. А спать ей нравилось, потому что она не любила борьбу за существование. Существовать без борьбы ей помогал отец, папаша, одним словом.

И такими сонными паразитами пребывали они вместе уже два с лишним года.

— Пускай хоть не только цивилизация, но и миры вокруг нас меняются — нам-то что, правда, Нинуль? — говаривал Вадимушка перед сном.

И Ниночка со смешком уходила в сновидения. Понятно, что долго так продолжаться не могло. «Мир неизбежно даст о себе знать», — уверял Вадима один философствующий старичок с двадцать первого этажа.

…Однажды Вадим, как обычно, вошёл в лифт и нажал кнопку. Но ошибся, и вместо первого лифт остановился на восьмом этаже. Неожиданно для себя Вадим вышел, и что-то нелепое и странное сразу вошло в душу. Этаж был, видимо, ещё не заселён, двери в, по-видимому, пустые квартиры были открыты, пахло краской, но чувство странности не оставляло Листова. Как будто на этом этаже отсутствовало всё человеческое. Сердце его даже заныло. И сразу из одной из квартир (их было всего четыре) вышел невзрачный человек. Он не спросил Вадима ни о чём, но Листов, однако, попросил его объяснить, что здесь происходит. Человечек неуверенно бормотнул, что весь этаж кем-то куплен и теперь-де ремонтируется, хотя никаких особенных следов труда Листов не заметил. Неожиданно для самого себя Вадим спонтанно пошёл прямо в квартиру, откуда вышел человечек. Вошёл и ахнул. В квартире этой было человек восемь, и семь из них просто бродили из стороны в сторону, а у окна неподвижно застыл в позе мёртвого убийцы огромный человек с лохматой, словно у лешего, головой. Бродящие иногда останавливались около него, но так, что был непонятно, преклоняются ли он перед ним или просто замирают на месте. Только один из этих людей не останавливался и бродил сам по себе, но всё время хохотал, разевая широкую пасть-пропасть.

Хотя сам Вадимушка тоже замер у входа, взгляд его всё-таки приковался к фигуре человечища у окна.

Тем не менее, на Листова никто не обратил внимания.

А Вадимушка всё вглядывался и вглядывался, точно прикованный, в глаза человечища. Тот смотрел в пол, но взгляд этот был таков, как будто вместо мира он видел бесконечную бездну, чёрную дыру, из которой источалось, однако, веселие.

«Ни одной женщины», — тупо подумал Вадим и готов был заплакать.

— Ты подожди плакать-то, — раздался вдруг громовитый звук изо рта человечища. — У нас тут вместо женщины — бездна.

На это замечание тот, хохотавший, даже завыл, а потом замолк и минуты через две обратился к человечищу:

— Саргун, не надо, не надо!

«Саргун» — так, видимо, звали человечище — кивнул головой.

Вадим в конце концов опомнился.

— Вы рабочие? — спросил он.

В ответ со всех сторон раздался такой хохот, что, казалось, рухнули стены, отделяющие видимый мир о невидимого. Хохотали все восемь, только Саргун молчал, думая свою думу.

Вадим почувствовал в уме кружение.

— А кто хозяин? — спросил он вдруг.

Все мгновенно замолкли. А хохотун посмотрел на Саргуна. Но тот был невозмутим и до того мракобесен, что Вадима стало мутить.

«Самое время идти назад», — подумал он.

Ноги, тяжёлые, как слоны, еле слушались, но на сей раз Вадим проявил настойчивость — настойчивость, рождённую страхом перед непонятным — и, пошатываясь, пошёл прочь, к лифту. Абсолютная тишина сопровождала его. Он только боялся оглянуться. Вяло нажал кнопку, и появился спасительный лифт. Как только в него вошёл, всё словно утихомирилось.

— А что, собственно, произошло? — спокойно рассудил он, направляясь к автобусной остановке. — Подумаешь, люди. Ну, рыла. Ну, жуткие. Ну, кошмарнее любых снов. Но всё-таки люди. Не убили же меня. Другие бы ещё съели.

И Вадимушка облегчённо вздохнул.

Вечером, возвращаясь домой, он старательно не нажал кнопку восьмого этажа. Но лифт всё равно почему-то там остановился. Открылась дверца. Сердце его истерически забилось, словно стало живым существом. Вадим, однако, не выходил из кабины. А дверь всё не закрывалась и не закрывалась, вопреки смыслу и разуму. Она оставалась открытой, а Вадим, точно парализованный, не нажимал ни на какую кнопку. Потом нажал, но лифт не сдвинулся. И он почувствовал: кто-то идёт, огромный, судя по тени. Вдруг протянулась длинная рука, чёрная, мощная. Ничего, кроме руки. Вадимушка уже не видел. Рука нажала на кнопку, степенно одёрнулась, и только тогда дверца закрылась, и кабина поползла именно на двенадцатый этаж, куда и нужно было Листову. Всё это появление руки произошло таким образом, как будто замедлилось течение времени или вообще что-то с ним, с временем, произошло. Весь мокрый, не то от слёз, не то от мочи, Листов доехал до двенадцатого этажа и вошёл, наконец, в собственную квартиру. Ниночки не было. Он заперся на все замки. А на следующее утро, спустившись на землю по чёрному ходу, поехал к самому Сучкову.

Сучков был учён во всех тайных науках, и Вадимушку знал, так как одно время изучал его сновидения.

Вадим с удовольствием вошёл в знакомую квартирку. Шкафы по стенам были забиты книгами, манускриптами.

Сучков Семён Палыч, не суетясь, предложил Вадиму чаёк с тортом. Чай пили среди книг, разбросанных по столу.

Листов стал рассказывать подробно, нервозно, но не заикаясь.

Учёный слушал, слушал и вдруг завыл, прямо-таки волком завыл. Вадимушка испугался, но вой минуты через три прекратился.

Сучков стыдливо взглянул на Вадима и проговорил:

— Ты меня прости, дорогой. Но я сразу понял: дело серьёзное. Очень серьёзное и суровое. Оттого я и завыл. Волком. Я иногда вою, если что не так. Знай теперь об этом.

Вадимушка изумился, но не настаивал.

Сучков пристально посмотрел на него, но Вадим вдруг расхрабрился:

— Вы бы взглянули разок на этот этаж и на людей в нём, Семён Палыч.

Сучков замахал руками:

— Ни-ни! Я и так всё понял. Ни за что не пойду. Понимаете, Вадим, — перешёл он на «вы», — во всём этом в моём окружении может разобраться только один старичок. Блаженный такой, божественный, а главное — прозорливый. Он не только поймёт, но и всё проконтролирует и в конце концов даже уладит. Я же хоть и понимаю, но сделать ничего не смогу. Вот так…

Вадим до ошалелости перепугался. Даже сердце стало безобразить.

— Это опасно? — только и спросил.

— Очень опасно, милый.

— Кто они?

— Пока не скажу.

— Что мне делать?

— Бежать, бежать, дорогой, — Сучков уставился на Вадима расширенными глазами. — Запереть квартиру и бежать. И жить пока подальше от дома. Затаясь, используя символику…

— Это черти? — тоскливо спросил Вадим.

— Мы ненаучных и вульгарных терминов не употребляем, — строго ответил Сучков. — Я сказал всё. Держите со мной связь. Со своей стороны, как только я отыщу прозорливого старичка, дам вам знать. И запомните: старичок велик, велик! Но только найти его трудно.

В дверях Сучков крепко пожал Вадиму руку и прошептал:

— Только сообщите, где вы будете.

…На следующий день к Листову явилась Ниночка. Вадим был в растерянности, но всё рассказал. Ниночка испугалась, но не настолько, чтобы бежать.

— Куда ты побежишь, Вадим? У меня и у твоих всё переполнено. Скажешь причину — обхохочут. Да и спать негде. Кругом одни родственники.

Вадим с радостью кивнул головой: он был слишком инертен, чтобы бежать из дому. Нина, как могла, его успокаивала:

— Тебе, может, приснилось всё это. Знаешь, бывают сны наяву. Нам надо с тобой переменить образ жизни и поменьше спать. А то доспимся до того, что будем путать, где мы находимся — во сне или наяву. И гимнастику надо по утрам делать, Вадимчик мой, гимнастику. — И они стали меньше спать и по утрам практиковали физкультуру. Нина даже настаивала, чтоб скорее оформить брак:

— У женатых меньше глюков, Вадимчик.

Вадим всё-таки потребовал, чтоб вместе сходить на восьмой этаж: проверить.

Набрались решимости и пошли.

С трепетом Вадим вышел из лифта… За ним — Ниночка. Стены и углы психологически были пугающе пустынны — так почувствовал Вадим. Но их встретили обычные, неразговорчивые, правда, рабочие. Всё было не так, как в тот раз. Тех — близко не было. Вовсю шёл ремонт, и этаж действительно купил новый русский. Вадим тревожно вглядывался в лица рабочих, думая: вот-вот обнаружу прежних. Один раз ему показался даже взгляд Саргуна, и он пробормотал это имя, но никто не среагировал.

— Ну, вот видишь, вот видишь! — верещала обрадованная Ниночка.

Когда уже собрались уходить, Вадим тупо спросил у пожилого рабочего:

— Что так медленно идёт ремонт?

— У нас три человека за это время померло, — был ответ.

Вадим вздрогнул:

— От чего?

Пожилой рабочий рассердился:

— От чего да от чего! Что вы суёте нос в чужую смерть, товарищ!

Но остолбеневший Вадим не обратил внимания на это забытое слово «товарищ». Когда вернулись в лифт, он с ужасом пробормотал:

— Уже трое, трое умерли!

Нина не поддержала его:

— Да от запоя скончались, наверное, Вадим! Никакой тайной тут не пахнет. Мы с тобой тоже умрём, какая ж в этом тайна?

У Вадима остался всё-таки тревожно-нелепый осадок на душе, но бежать он не решался. «Лучше спать, чем бежать», — упрямо думал он.

Сучков звонил, уговаривал, ругался — но всё напрасно.

Между тем шли дни. Не так уж и много дней прошло. Как-то раз Ниночка не ночевала у Вадима: её родитель приболел. Листов долго спал, но никаких снов не видел: одна пустота. Утром вяло вышел на кухню — приготовить чай. И вдруг заорал нечеловеческим голосом. Что-то случилось с ним внутри. Это «что-то» было вторжением огромной, жуткой, чужой души, которая медленно входила в него, вытесняя его сознание. Он терял контроль над собственным телом, но главное — исчезало, уходило куда-то его «я»…

…Через полчаса из квартиры Листова вышел человек, внешне похожий на него. Однако даже в этом «внешнем» было что-то не то. Но самое страшное — глаза, глаза были уже не Листова, их выражение, сам взгляд был до жути каменным и не походил на взгляд ни человека, ни животного…

Девочка-соседка, увидевшая «его» в коридоре, закричала дурным голосом. И через мгновение девочку охватило холодное чувство, что ей всё снится и всё приснилось: и этот мир, и её собственное рождение, и спина этого уходящего человека, которого она знала под фамилией Листов. Человек этот спустился на восьмой этаж. Так же медленно вышел из лифта и пошёл внутрь, в квартиру, которую когда-то посетил испустивший свой дух и оставивший своё тело в чужие руки Вадим Листов…

Из квартиры донеслось несколько странных звуков, в которых различимо было слово «Ромес». Может быть, так звали этого человека, похожего на Листова. Через час он вышел оттуда и направился обратно, к себе, то есть в квартиру Вадима. Там уже в недоумении сидела Ниночка: где, мол, Вадим?

Дверь медленно открылась, и он вошёл.

Ниночка дико завизжала, как перепуганная рысь, не своим голосом.

Это был Вадим и в то же время не Вадим. Движения, а главное — глаза, глаза были чудовищно другими. Это было иное существо, а не Вадим. Это «иное» подошло к упавшей на постель Ниночке. И, отсутствующе взглянув, почесало Ниночку за ушком. Нина потеряла сознание.

…Вскоре «Ромес» вышел из квартиры. На улице люди, как всегда, спешили, но наиболее чуткие вздрагивали, приближаясь к нему… «Ромес» взял машину и ясно выговорил случайному водителю:

— Шереметьево-2.

Водитель думал только о деньгах и ничего не заметил. «Ромес» молчал, единственно — вынул из внутреннего кармана пиджака заграничный паспорт и как будто проверил его. В аэропорту мертвенно-спокойно он прошёл весь контроль. Направление его было: Южная Америка, Перу.

…Ниночка очнулась, когда в дверь настойчиво звонили.

Пугаясь стульев и любого шевеления, она открыла, так как услышала голос знакомого ей Сучкова.

Сучков вломился со старичком, тем самым блаженным и прозорливым.

Ниночку в полуобморочном состоянии отправили на «Скорой помощи» в больницу. Она только бормотала: «Ушко… ушко… ушко!»

…Через час Сучков со старичком (вид у него был совсем непритязательный) сидели в уютном кафе в центре Москвы.

Блаженный старичок за кофеём поучал Сучкова.

— Как же вы так промахнулись, Семён Палыч?.. Не ожидал я от вас этого…

Сучков краснел и потел.

— Да, проморгали вы, проморгали. А такое проморгать нельзя… Слава Богу, что этот «Ромес» укатил от нас, из Рассеи… В Перу…

— В Перу? — удивился Сучков.

Блаженный старичок так захохотал, что пролил кофе.

— Да вы что, Семён Палыч… Это по паспорту — в Перу.

— А на самом деле?

— А на самом деле после Перу окажется он в одной очень далёкой стране… Стране счастливых каннибалов… Вот где! — старичок опять расхохотался. — Ни на какой географической карте вы такую страну не найдёте… Но там он развернётся, ох развернётся, родной…

Сучков завыл.

— Однако восьмой этаж мы почистим, — с доброй улыбкой заметил прозорливый старичок. — Это вполне в наших силах. Хотя будет трудно.

— А как же Вадим? — робко спросил Сучков. — Его душа, в смысле…

— Это уже не наша забота, Семён Палыч. Он умер, бестелесно, так сказать. Но, надеюсь, ему повезёт. А наше дело теперь — прогнать нечисть с восьмого этажа. О них, впрочем, «нечисть» сказать мало. Слишком крупные и сложные существа. Но я и не таких видывал, — добродушно закончил старичок.